logo
Russian Woman Journal
www.russianwomanjournal.com
Романтика и жизнь. Воспоминания
1 Ноября 2009, Воскресенье
Майя
(Бельгия)

Блаженство наша цель...

Блаженство наша цель; когда мы к ней придем —
Нам провидение сей тайны не открыло.
Но рано ль, поздно ли, мы радостно вздохнем:
Надеждой не вотще нас небо одарило
.
В. А. Жуковский. Декабрь 1803.

Моя школа . Старинный двухэтажный особняк несимметричной архитектуры, с ходами и закоулками внутри, с парадной лестницей и огромным залом, украшенным портретами композиторов, строго следившими за нами с высоченных стен, с другой внутренней лестницей, попроще, на площадке которой между этажей стоял совершенно невозможного вида лагерный бак с прикованной к нему цепью кружкой, из которого утоляла жажду вся школа,- только теперь, вспоминая это, с ужасом узнаёшь приметы системы всюду, всюду...

Когда-то давно это здание принадлежало не то церкви, не то монастырю, не то духовной семинарии, где, кстати, пел в хоре подростком ставший знаменитым советским режиссёром Сергей Герасимов, о чём он лично поведал нам, вдруг однажды явившись на занятия оркестрового класса и прервав их.Я хорошо запомнила только его лысую полированную голову и то, как неохота было почтительно вставать со стула. Учителя, сопровождавшие его в ностальгическом путешествии по старому зданию, держались полуизогнуто и льстиво.

Если смотреть на школу сверху, она изображала неровную букву П, лежащую на строке.После небольшой холодной необитаемой прихожей шёл холл, где обычно дожидались младших школьников родители и где перед единственным на всю школу зеркалом вертелись старшеклассники, томно причёсываясь.

Налево тут же уходила парадная лестница, с площадки расходившаяся надвое и приводившая к залу, направо тянулся коридор с несколькими классами и библиотекой в тупичке, слева под лестницей был маленький аппендикс, который, как спорная территория, раз в несколько месяцев переходил то к бухгалтерии, то к медкабинету, то превращался в пионерскую комнату – как же без неё, то отдавался для уроков иностранного языка, например, французского, хотя в основном его в школе не проходили, учили английский и немецкий, а прочими занимались случайно, если вдруг появлялся в школе ученик, раньше его изучавший.

Прямо напротив главного входа в глубине холла был гардероб, который мы все именовали просто раздевалкой, и где по очереди дежурили две старушки Одна из них жила прямо в школе, в подвале, куда вела чёрная нора возле двери в буфет, и эта же нора выводила на крошечный школьный двор, куда ходить строжайше запрещалось, и поэтому мы, учась в младших классах, особенно туда стремились.

Во дворе школы была поленница, неизвестно зачем, и- центр притяжения – заброшенное бомбоубежище. Там мы жгли дневники с двойками.

От раздевалки вбок растекался первый этаж, со своими ответвлениями. В одном из них (класс № 13) стояли стеллажи с заспиртованными змеями, лягушками, ящерицами, с чьими-то костями, зубами, шкурами, бивнями... хотя я преувеличиваю, бивней, конечно, не было. Один из классов, № 9, считался физическим кабинетом, и в самом деле в маленьком закутке за комнатой хранились какие-то порошки в банках, машина, пускавшая искры, громоздкий киноаппарат, стрекотавший так, что слов учебных фильмов не было слышно, убогие мензурки и спиртовки, которые выглядели столь древними, что я иногда воображала себе монахов, живших тут прежде нас и занимавшихся алхимией.

На первом же этаже был буфет, в котором всегда было одно и то же: пюре, котлеты, компот и страшные, глиняные, вызывавшие у меня тошноту одним своим видом коржики и ватрушки,- и, вглубь от буфета по страшному и вонючему коридорчику, располагались самый крошечный класс в школе, в котором даже парт не было, только пианино, и два туалета, оборудованных сантехникой, вероятно, при царе Горохе. В крошечном классе, имевшем официальный номер Ноль, проходили мои первые уроки скрипки, в туалет же я старалась не ходить, так там было грязно .

Там тайком курили, там тайком красили ресницы старшеклассницы, там же их, бывало, педагоги макали головой в умывальник, таким варварским способом наказывая за завитые волосы... (Вспоминаю э����и ����етоды борьбы учителей с детьми – и кровь стынет от этих средневековых приёмов. И надо ли было? Стоило ли? Во всей школе училось человек двести, и все были детьми благополучнейших семей, школа была тихая, интеллигентная, воспитанная,- но модель государственного устройства отражалась в любой маленькой организации во всём уродстве, и отношения преподавателей с учениками выстраивались по принципу зоны: надсмотрщик – и каторжане, начальник – и подчинённые, абсолютная власть – и бесправие.)

Каждый первый час в новом учебном году проходил одинаково: это были обязательные 45 минут очередного пустословия под названием «Ленинский урок». Потом, где-то после большой перемены, нас всех созывали на «линейку» - так называлось общее построение всех учеников, где нам объявляли всё то же: наш труд на благо Родины – это наша учёба, и мы должны быть верными ленинцами, учиться по-ленински, жить по-ленински, - и, если понадобится- умереть...

Школа была элитной. Мало того, что с нас не спускали глаз на протяжении всех двенадцати лет обучения, мало того, что с шести лет мы – как в любой другой музыкальной десятилетке страны – должны были серьёзнейшим, каторжным трудом обучаться своей специальности и множеству сопутствующих предметов. Мы много выступали. В школе учились дети множества видных музыкантов города, наших же педагогов, дирижёров, артистов и певцов, партийных активистов.В средних классах я начала ощущать это явное разделение учеников на «своих» и «кухаркиных». «Свои» получали лучшие баллы по всем музыкальным предметам, нам же, то есть прочим, доставались просто хорошие или средние отметки.

Я была стопроцентно кухаркиным ребенком.

Какой ни была славной женщиной наша первая учительница, а ей приходилось следовать советским методикам, предписывавшим способы нашего оболванивания.

Я до сих пор с дрожью вспоминаю «дневники природы», которые нам почему-то надо было вести.

Ежеутренне мы были обязаны записывать в особую тетрадь направление и силу ветра, температуру воздуха, осадки, особые приметы, словно нас готовили в специалисты по метеослужбе.

Разумеется, ни один нормальный школьник ничего этого не делал по утрам, когда так неохота вылезать из тёплой блаженной постели навстречу морозному тёмному утру, гаммам и упражнениям. Но раз в месяц дневники эти сдавались на проверку, и тогда все мамы, скрежеща зубами и ругая за лень и пренебрежительное отношение к заданиям своих чад, вписывали в эти злосчастные тетради задним числом что бог на душу положит, так что сверка сдаваемых нами сведений представляла чудовищную картину небывалых катаклизмов.

Ветер дул сразу со всех сторон, принося град, снег, дождь, иней, позёмку, караваны гусей и листьев, воздух был раскалён и прохладен одновременно, облака смешивались в одну небесную простоквашу, будучи сразу перистыми, кучевыми, слоистыми и грозовыми, - и они были так же волшебно ненаблюдаемы с соседнего горизонта другого семилетнего подателя сведений.

Но дневники погоды было ещё не всё. Не знаю, какой умник в Министерстве Просвещения додумался до такого, и стало ли это темой его блистательной диссертации, но нам предписывалось следующее: писать в тетрадях с одинаковыми обложками, одинаковым цветом чернил –фиолетовым ! а не синим или голубым , – и одновременно переворачивать страницы, чтобы одновременно заканчивать тетради. Зачем это было нужно, не узнает никто и никогда.

Почерки и скорость юных новобранцев от науки советской уравниловки были абсолютно различны, кто-то писал размашисто и крупно, кто-то давился сухонькими буквами, один, как я, писал без помарок, другой перечёркивал по пол-листа, начиная работу заново. Нас заставляли дожидаться друг друга , вклеивать в конец тетради дополнительные страницы, запрещали поправки. Глупо всё это было до идиотизма, и даже тогда тошнило от осознания ненужности и бездарности затрачиваемых усилий.

Но я хочу рассказать вот что.

К 50-летию образования «нерушимого Советского Союза» элитная бабушка элитной девочки из нашего класса решила поставить с нами спектакль, самолично сочинив текст.Кем она была по профессии я не помню, но выглядела она женщиной мощной и властной, учительского закала; являясь в класс на репетиции, плотно усаживалась своим могучим телом на хрупкий стул и неприятнейшим низким, каким-то липким, клейким и тягучим на слух голосом заводила долгие речи о своём прошлом.

Отправной станцией её рассказов почему-то всегда служили беспризорники первых лет Советской власти.Учила ли она их грамоте в приютах, куда их отлавливала милиция, воспитывала ли она их в колонии, как Макаренко, я не знаю, но они продолжали оставаться для неё теми же завшивевшими объектами для учебно-санитарной работы, что и в 20-е годы. «Вчера приходили навестить меня мои беспризорники»,- сообщала она, являясь на репетицию, словно это не были уже солидные мужчины, вероятно, бывшие фронтовики, а всё те же малолетние оборванцы. И полно, приходили ли они?.. Как бы то ни было, мы стояли навытяжку, слушая её густые вступительные речи.

Сам спектакль, задуманный ею, был ужасен.В каком страшном сне, страшнее снов Веры Павловны, изобретённых измученной бесталанностью Чернышевского, привиделись ей эти слова и мизансцены? Какая смесь агитационных листков, революционных частушек и брошюр для работы с неграмотными солдатами смешалась в палитре её творчества для девятилетних детей? Я попробую рассказать сюжет представления, стараясь не иронизировать, так как серьёзность этой буффонады страшна сама по себе без комментариев.


Жил да был нехороший человек, кажется, мельник, богатый - и потому уже плохой.Был у него единственный сын Митрофанушка (не из Фонвизина ли почерпнула она сии аллюзии), разумеется, жадный, глупый и неразвитый. И был у скверного мельника батрак, маленький худенький мальчик Петя, по прозвищу Петя-Петушок, прославившийся на всю деревню умением искусно подражать кукареканью и тем приносивший бедным и измождённым крестьянам радость в их серой и убогой жизни.Петя этот работал на мельника от зари до зари, будучи сиротой, и некому было заступиться за маленького обездоленного пролетария.

Как-то раз, рыдая от непосильной работы, этот мальчик-золушка забрёл глубоко в лес и там , чтобы отвести душу, начал кукарекать в совершенном, как он предполагал, одиночестве, как вдруг из-за кустов выступил некто Неизвестный Охотник со всеми атрибутами доброго волшебника: лукаво прищуренными добрыми глазами, бородкой клинышком, ласковым голосом и в кепке.

Он начал расспрашивать мальчика, кто он и откуда, и тот, всхлипывая, поведал, что он Петя-Петушок, известный талантом кукарекать. «Так ведь как раз такой мне и нужен!»-восклицал Охотник , оказывавшийся Лениным, и ищущий подходящего мальчика, чтобы посадить его на шпиль самой главной башни в Кремле (очевидно, Спасской,- а каково наслаждение быть насаженным на этот кол?!), дабы тот мог возвещать наступление нового трудового дня всей Советской стране.

Далее следовало обещание придти за Петей в деревню; осчастливленный своей обеспеченной будущностью Петя бежал домой и наивно выбалтывал чудесную встречу своему хозяину, тот, люто завидуя, подменял мальчиков, подставляя пришедшим забрать Петю красноармейцам, посланных Лениным, своего толстого и глупого Митрофанушку, заперев ценного ребёнка в подвал.

Но Петя молодецки подавал весть о страшной измене, кукарекая из подвала – «да так звонко, так голосисто»,- дословно сообщал в этом месте текст от автора (авторши),- что посрамлённый Митрофанушка сразу возвращался на руки бесившемуся от злости, уличённому в контрреволюционной деятельности отцу, а Петя торжественно вызволялся из подвала и уносился навстречу своей звёздной судьбе.

И тут бы и закончиться этому кошмару, но нет – ни с того ни с сего на сцену вызывались новые силы в виде пятнадцати советских республи��, принимавших ��етю в ��вой хоровод, как если бы он умер и царь небесный причислил его к сонму ангелов своих. Когда я позже, уже в эмиграции, читала в «Бесах» Достоевского описанные там сочинения Степана Верховенского, где к концу пропевали свои песни черепахи «и даже какой-то минерал», то мне немедленно вспомнился бред нашей постановки.

Республики, выступая строго по значимости, демонстрировали свои национальные костюмы и сообщали состав своих внутренностей: « во мне ежегодно добывается столько-то тонн угля или руды» или «мой годовой валовый продукт составляет столько-то процентов по отношению к ...» Мне в этом безумном паноптикуме досталась роль скромной Литвы, в то время как моей голубоглазой подружке, обладательнице длинной светлой косы (она сейчас работает в оркестре Лиссабона), предстояло вызубрить гигантскую речь главной – русской – республики. Ух, как она негодовала и швыряла отпечатанные листки!!!

Роль же Охотника, оказывавшегося Лениным, досталась мирному, невозмутимому, кругленькому, с плотно остриженной чёрной головой Вовке О., которого никакими силами нельзя было убедить «художественно изобразить» сострадание вождя мирового пролетариата к встреченному в лесу голодному мальчику. Вовка был от природы немногословен , добродушен, темп его речи был медлителен, и кипение толстой режиссёрши пропадало втуне, а он только поднимал миролюбиво чёрные глаза и флегматично кивал в ответ на её зажигательные попытки оживить образ Ильича и приблизить его к хрестоматийно- иконному образцу.

Совершенно не помню, хоть убей, как прошел сам спектакль...

Будем считать, что его повторный показ состоялся здесь.

 

Майя
(Бельгия)

Предыдущий рассказ Майи:

 

Об авторе и другие произведения Майи

 

Отзывы и комментарии направляйте на адрес редакции

Опубликовано в женском журнале Russian Woman Journal www.russianwomanjournal.com - 1 Ноября 2009

Рубрика:  Романтика и мир женшины

 

Уважаемые Гости Журнала!

Присылайте свои письма, отзывы, вопросы, и пожелания по адресу
 lana@russianwomanjournal.com

halloween
Жизнь в семье и праздники
Елена Ведекинд
Близится Хэллуин
...редкие городки радуют правильностью распорядка...


1000 нужных ссылок | Site map | Legal Disclaimer | Для авторов

Russian Woman Journal is owned and operated by The Legal Firm Ltd.  Company registration number 5324609