logo
Russian Woman Journal
www.russianwomanjournal.com
Романтика и воспоминания
21 Ноября 2009, Суббота
Марина Прозорова
(США, Мэриленд)

Всё проходит...

Воспоминания бывшей москвички

«Пришла к развязке драма,
Окончен жизни путь,
Течет вода из крана,
Забытого заткнуть.»

( Из письма солдата в «Комсомолку» в период ВОВ)

Я родилась в самом конце войны и выросла в послевоенной Москве.
Родители мои, как говорила мама, были тогда нахально молоды: маме было
20, а папе 21.
Они принесли меня из родильного дома в январе 1945 года в семиметровую
комнату в коммунальной квартире на 5 этаж дома с башенкой, что стоял на углу
улицы Алексея Толстого и Садово-Кудринской.
Квартира была большая, шестикомнатная, рассчитанная на одну
дореволюционную семью. В начале же моей жизни, в ней жило семь семей.

Наша комната

Наша комната находилась рядом с кухней и изначально была предназначена для кладовки. Пол в ней был дощатым, а не паркетным, как во всей остальной квартире. Комната называлась папой – «троллейбус». Это название было очень точным по нескольким причинам.

Во-первых, размеры. Комната представляла собой параллелепипед с узким высоким окном, выходящим во двор. Дверь была расположена напротив окна. При пятиметровом потолке, она производила довольно странное впечатление. Папа говорил, что ему постоянно хочется положить комнату на бок. Во-вторых, комната была всегда полна маминых подруг.
Народ постоянно толпился в семи метрах, как все умещались – уму не постижимо. В комнате еще была какая-то мебель. Поперек у окна была тахта, сделанная на заказ, так как ширина комнаты не позволяла поставить туда ничего магазинного. Моим родителям повезло – они оба были среднего роста.

Если смотреть в комнату из двери, то по правой стороне, пока я была маленькая, стоял пюпитр красного дерева в виде высокой тумбочки. Вместо передней дверцы была стенка из планок, двигающаяся вверх и вниз, складывающаяся в рулон внутри в нижней части. В пюпитре было три полки, там стояла посуда. Наверху стоял радиоприемник.

В Новый Год на радиоприемник ставилась елка, так как никаких ограничений ввысь не существовало.
Затем располагался ящик с матрасиком, на котором спала я. Моя постель убиралась в ящик. Дальше по правой стене стоял трехстворчатый шкаф светлого дерева, из которого постоянно вываливались наши вещи. Для того,чтобы открыть шкаф нужно было овладеть искусством молниеносно открыв дверцу тут же поставить свое тело вплотную к открытому шкафу, иначе потом приходилось тратить огромное количество времени, на пытку упихивания всего назад.

Дверь украшала бархатная гардина светло зеленого цвета. В щели между гардиной и шкафом висела вешалка для верхней одежды. Это место также было единственным в комнате, куда меня можно было, наказав, «поставить в угол».
По левой стене, рядом с тахтой стояла мамина швейная машинка «Зингер», которая в сложенном виде служила тумбочкой. Над ней висело очень красивое
зеркало в раме из красного дерева, которое нам подарила бабушка Мария Яковлевна ( папина мама).

Мама подрабатывала шитьем и вязанием и, надо сказать, она была большой мастерицей в обеих ремеслах. Затем стоял овальный столик по бокам которого располагались два стула, а табуретка пряталась в середину. Левую сторону комнаты завершала узкая, но очень высокая книжная полка. Там стояли мои и папины учебники и любимые книги.
Мама подписывалась на все издания полных собраний сочинений всех возможных писателей.
Мы вовремя переехали, а то книги вытеснили бы нас из нашего жизненного пространства. А пространство представляло из себя ровно две половицы.
Зато, сидя на табуретке в центре комнаты можно было достать посуду из пюпитра и вообще дотянуться до всего,что было нужно в данный момент.
Когда я была совсем маленькая я очень любила играть на подоконнике. Он был широченный, мраморный, я мастерила мебель из спичечных коробков и обрезков материи. Я все время была занята устройством уютного быта.

Чтение вслух и условный рефлекс

Отсутствие игрушек после войны, заставляло родителей постоянно мне читать вслух. Я их зачитывала до полного одурения. Я точно знала, что на какой странице написано и никакие уловки или хитрости, на которые они пускались, обзеванные до судорог в челюстях, пытаясь сократить пытку и что-то пропустить, со мной не проходили. Я переворачивала страницу назад и требовала, чтобы все было прочитано последовательно и до конца.

Я очень любила азербайджанские сказки и до сих пор помню как выглядела книга. Это был здоровенный том, темно синего цвета с витиеватыми золотыми буквами на обложке. У мамы почему-то выработалась полнейшая несовместимость с этими сказками. А я их просто обожала. Они были очень длинными с чрезвычайно закрученными сюжетами, как современные детективы. Но, рот моей бедной мамы, при первых же знаменательных словах : « Кто-то был, кого-то не было…» начинал растягиваться в судорожной зевоте.

В результате постоянной борьбы с зевотой и шедеврами фольклора шестнадцати советских республик, я была обучена читать в четыре года, а у моих родителей на всю жизнь выработался условный рефлекс: ни мама ни папа никогда не могли ничего прочитать вслух. Это было ужасно смешно, потому что, если кто-то из них хотел прочесть что-то интересное для всех из журнала или книги, то при первых же произнесенных словах их челюсти начинала сводить зевота. Все
начинали хохотать, мне приходилось брать инициативу в свои руки и читать для всех интересный отрывок.

Дворник Девяткин и Армянская Княжна

Одна из здоровенных комнат, вероятно, раньше служившая гостиной, была разделена пополам деревянной перегородкой и поэтому каждая ее половина представляла из себя длинную кишку весьма причудливой конфигурации. Особенность этой комнаты заключалась в том, что в ней было огромное эркерное окно, выходившее на Садовое Кольцо. Из окна было видно модерновое здание Министерства тяжелого машиностроения, которое по своей архитектуре вполне соответствовало начинке, а также бывшие владения Саввы Морозова, в которых размещалась Филатовская больница. А если высунуть голову в окно и посмотреть влево, то можно было разглядеть проход между домами, ведущий в Планетарий.
Кроме этих явных достоинств с моей детской точки зрения, у комнаты был колоссальный недостаток .Окно, из-за его причудливой формы, невозможно было перегородить. Таким, весьма печальным образом, звук через окно проникал из одной половины комнаты в другую. И все было бы ничего, если бы судьба не забросила в одну половину дворника Девяткина, а в другую - армянскую княжну!
Дверь в кишку Девяткиных вела из прихожей. «Сам» был личностью яркой. Внешним видом он походил на того крестьянина, который сидит в ногах у Ильича и слушает его с открытым от восторга ртом на известной всему советскому народу картине.
Разница между увековеченным крестьянином и дворником Девяткиным заключалась в том, что завороженность и одухотворенность на лице дворника возбуждалась не речами великого вождя, а водкой, которую дворник потреблял регулярно и в больших количествах. Девяткину отравляли существование его толстая жена - Танька и два сопливых отпрыска мужеского полу с явными задатками будущих успешных уголовников. Так как «родителева суббота» устраивалась дворником регулярно и вне зависимости от дней недели, Танькина широкая физиономия была всегда освещена фонарями разной степени свечения, а сквозь темные щели выбитых зубов нагло торчал хамский язык.

Дверь в другую кишку вела из длинного коридора и за ней жила Маргарита Минаевна Мюргит-Мискарова- она была армянской княжной. Княжна останется княжной, точно также,как «осел останется ослом». Формальная уравниловка ничего не могла сделать с генами, и, поселив аристократку практически в одну комнату с отпетым пролетарием, власти потерпели полное фиаско с моей детской точки зрения, т.к. разница была заметна невооруженным глазом и не в пользу пролетария.

Моя мама, цитируя Раневскую говорила, что Маргарита «никогда не была красива, но всегда была чертовски мила». Когда она улыбалась, на щеках появлялись очаровательные ямочки, лицо озарялось лучистым сиянием. Маргарита слегка откидывала голову назад и раздавался переливчатый, заразительный смех. Я смотрела на нее и сразу начинала улыбаться, на меня накатывались волны
душевной теплоты и положительных эмоций.
Милейшее, некрасивое лицо Маргариты украшал венец серебристо-седых волос, которые она постоянно пересинивала. За это мама наградила ее кличкой «Мальвина», что очень подходило Маргарите еще и потому, что она ревностно воспитывала меня, как Мальвина Буратино, к явному удовольствию моих родителей.
Мама и папа очень любили Маргариту. Когда она заходила к нам в комнату, мама всегда приветствовала ее арией из Фауста : «Марго! Ты мне дана небесным провиденьем!» Чем тут же вгоняла Маргариту Минаевну в краску, и было видно, что в ней борется природная стеснительность и чувство юмора.

Армянская княжна служила директором картины на студии «Центрнаучфильм». Она была необыкновенно и всесторонне образованным человеком. Ее огромная комната – кишка была заставлена стиллажами с книгами от полу до потолка, а до потолка было аж пять метров. У нее был каталог книг, как в библиотеке, так как иначе было просто невозможно ничего найти. Книги главенствовали в жизненном пространстве Марго, уступая место лишь пианино и функционально необходимым предметам мебели в виде тахты, шкафа, обеденного и письменного столов.
Марго при всей своей образованности и уме, витала в облаках, верила в добро и победу разума и справедливости. Самыми страшными пороками считала невежество и хамство.

Она также верила в то, что честный человек не должен оставаться равнодушным к уродствам жизни, и по мере сил и возможностей бороться за их исправление. Поэтому Марго находилась в состоянии постоянной письменной войны со всеми советскими газетами и журналами, а также многочисленными бюрократическими инстанциями. Этим она страшно развлекала моих очень молодых, но более трезво смотрящих на жизнь, родителей.
Когда я повзрослела, я поняла, что Марго абсолютно по всем статьям подходила под категорию случайно недорезанных. И если выразиться языком тех лет, то это звучало бы приблизительно так:

«Каким-то таинственным и непонятным нормальному советскому обывателю образом, этот чуждый элемент отгнившего строя выпал из поля зрения великих радетелей за всемирное счастье! В результате чего мое счастливое детство было навсегда отравлено ее пагубным влиянием!» Ура!
Из прихожей еще одна дверь вела в комнату прокурора. Прокурор обитал там с женой, тихой и незаметной женщиной. Сам прокурор был тоже тихий и передвигался по квартире с грацией тени отца Гамлета. Впрочем, стратегическое расположение его комнаты, а также телефона в прихожей, позволяло ему тихо и незаметно следить за всеми, кто входил в квартиру, не говоря уже о прослушивании телефонных разговоров. Дверь в комнату прокурора была всегда чуть-чуть приоткрыта.

Я не знаю, страдала ли от соседства с дворником Девяткиным семья прокурора, но то, что Марго страдала страшно, я знала точно, так как несчастная регулярно впадала к нам в комнату с воплями отчаяния и безысходной тоски.
Пролетарий третировал Марго постоянно включенным радио в мирный период, то есть пока он не напивался. Радио дворник включал на полную громкость всегда не одной и той же волне, на которой транслировали передовицы «Правды» по буквам для отдаленных районов. Звучало это так:

«Товарищ Сталин сказал:. Повторяю «Товарищ»: Тамара, Ольга, Вера, Анна, Рима, Илья, Щука» и так всю статью. Было отчего затосковать!

Прошло много лет.
Как-то позвонила мама и сказала, что Маргарита умерла и завтра будут похороны.
Мне тогда было лет 20 и я была уже замужем. Я не пошла на похороны Маргариты.
Почему? Почему я не выполнила свой долг перед Маргаритой Минаевной Мюргит-Мискаровой, женщиной, которой я многим обязана. Может быть потому, что молодости свойственнен эгоизм. Я не хотела расстраиваться, я не хотела ничего такого, что могло омрачить эйфорию первых лет замужества. А может быть, я уже тогда подсознательно ощущала, что сделала ошибку, выйдя замуж так рано и не хотела напоминания, лишнего подтверждения того, что мое детство было единственным счастливым периодом моей жизни. От этого мне сейчас грустно и стыдно. Видит Бог! Марго была достойнейшим человеком и мне страшно повезло, что она была в моей жизни...

***
Городской алкоголик того времени был такой же неотъемлемой частью московской жизни и городского пейзажа, как воробьи и голуби. Разница состояла лишь в местах расположения стаек и в качестве выделяемых отходов.
Птичья братия прочно обосновалась на скверах и площадях столицы усердно загаживая памятники вождей революции, а также отдельных, официально признанных представителей великого русского народа.
Стайки московских алкоголиков болтались возле пивных и винных магазинов, перераспределяясь, как водится, на тройки и с тройным усердием заливали мочей все окрестные подворотни и подъезды. Поскольку потребляемый продукт, как правило, занюхивался рукавом, то окружающей среде, слава богу,
ничего более серьезного не грозило.

Так как в каждом московском доме жило по нескольку своих родных прописанных алкоголиков, то их епархией были лифты, с трудом успевавшие просыхать от одного отлива до другого.
По моему скромному представлению, поскольку каждый третий родившийся тогда москвич, автоматически становился соседом алкоголика, то и в
сознание каждого младенца с понятиями отца и матери с раннего детства прочно входил этот незабываемый образ.
А так как коммунальная квартира была историческим завоеванием революции, то и сосед-алкаш воспринимался как некая историческая неизбежность.
Алкоголики вообще не воспринимались обществом в то время, как болезнь или социальное зло. Великий вождь всех народов, как известно, постоянно спаивал свою команду, проверяя ее на прочность, и зорко следил за тем, чтобы простой народ от нее не отставал. Поэтому никому, боже упаси, не могло прийти в голову бороться с этим явлением. Во всех кинофильмах тех лет, актерский народ постоянно принимал на душу с экрана. Канделаки призывал из всех репродукторов: «Поднимем застольную чашу!», и требовал, чтобы все было выпито до дна.

Алкоголик, бессознательно для всех, создавал для каждого ту точку отсчета падения человеческой личности, которая позволяла всей остальной равнопровно нищей московской братии, ощущать себя предостойнешим образом, в полной мере осознавать величие своего духа, ума и тела.
Таким образом, московские алкоголики вносили в нашу жизнь душевный баланс, весьма определенный запах и колорит.

***
В какой-то момент обязательной вечерней расправы, гвалт в комнате Девяткиных мгновенно утихал и, в наступившей неожиданно тишине, с шумом распахивалась дверь. Вслед за звуком из темноты прихожей в коридоре возникало нечто. Нечто состояло из слившихся в одно гротескное тело четы Девяткиных.
Общее тело шагало чинно, нога в ногу, при этом Танька, прильнув огромными грудями и животом к спине своего тщедушного супруга, несла впереди него, как боевое знамя-наперевес, торчавший из расстегнутой ширинки, подлый девяткинский член, грозящий ежесекундно отлить в неподходящем месте.
Поскольку голова и руки дворника оказывались в этом марш-броске в сортир абсолютно свободными, то он зря времени не терял и произносил громко и с большим чувством всегда одну и ту же речь:
« Я явреев ненавижу! Я на них … положил вдоль и поперек! Завтра я их всех буду давить!»

Тут происходила большая неувязка с жестикуляцией. «Вдоль» и «поперек»
оказывались сложнейшей геометрической задачей. Пролетарий резал одну ладонь другою в прямой противоположности к произносимому слову.
Скорость марш-броска, которую задавала Танька, варьировалась ею в зависимости от степени опасности, представлявшей в конкретный момент почетный орган, поэтому пролетарию иногда удавалось выступить на пути в сортир два раза.
Процедура отлива была шумной и долгой, контролируемой и направляемой Танькой в полном смысле слова, доступной постороннему уху и глазу, так как дверь в сортир не закрывалась.

На пути назад Девяткин, освободившись от лишнего багажа и железных рук своей супруги, ощущал необыкновенный прилив энергии. Как правило, он
останавливался напротив нашей двери и, чтобы у нас не оставалось никаких сомнений в серьезности его намерений, Девяткин повторял все то же самое.
Только при обещании завтра всех нас задавить, он резко выбрасывал вперед руку, становясь в позу памятника Ильичу на Финляндском вокзале.
На следующее утро Девяткин появлялся на кухне, подобострастно кланялся мой маме и, заискивающе, с интонацией вопроса произносил:
- Здра-асте, Стэлла Марковна ?!

Нищенка, большевичка и эсперанто

Возле ванной, в темном тупике была дверь, за которой проживала загадочная для меня личность по имени Ольга с дочерью-инвалидом. В комнате практически не было никакой мебели, пол представлял собою нечто, лишь имеющего намек на изначальный дубовый паркет. Но самое неприятное для меня был запах. Это был запах нищеты.
Ольга по облику, существу и способу жизни была нищенкой. Ее убогость вызывала в моей детской душе чувство брезгливости и протеста. И особенно, тот факт, что периодически она появлялась на кухне с обритой наголо головой, покрытой косынкой. Так Ольга боролась с заедавшими ее вшами. А до ванной было всего пол-метра! Судя по всему Ольга боялась воды, так как ванной никогда не пользовалась.
По другую сторону коридора была еще одна дверь. За ней была здоровенная комната, соседствующая непосредственно с Марго. Она имела такое же шикарное эркерное окно, как и комната, которую Марго делила с Девяткиным, позволяющее видеть на противоположной стороне решетку Зоопарка и кусочек Площади Восстания.

В этой комнате жила еврейская семья, состоявшая из бабушки, дочки и внучки. Бабушка была милейшей старухой, твердо и неуклонно отмечавшей все религиозные праздники.
О праздниках я всегда узнавала первая, поскольку бабушка начинала готовить традиционные блюда, а наша комната соседствовала с кухней.
Потрясающие запахи, доносившиеся из кухни в нашу комнату, воспринимались мной как молчаливый призыв, на который я мгновенно откликалась, пританцовывая в кухню на одной ноге. За постоянную преданность и интерес, проявляемый мной к еврейским праздникам, я бывала исправно награждена чем-нибудь вкусненьким.
Дочка старухи была яростной большевичкой. Сейчас я думаю, что она стеснялась своей черезчур еврейской матери, она игнорировала праздники, демонстративно не появляясь на кухне и не помогая готовить. Обычно же, они крутились на кухне вдвоем.

Бабушка, дочка и внучка были маленькими толстенькими колобочками.
Дочку-большевичку звали Евгения Самойловна. Фамилии я не помню, зато очень хорошо помню ее зычный голос, входивший в явное противоречие с внешним
обликом., что всегда приводило меня почти в шоковое состояние, когда она отрывала рот.
Зычность голоса и безаппеляционность интонации служили Евгении Самойловне боевым оружием. Большевичка постоянно обстреливала товарищей по борьбе по телефону.
К неописуемому восторгу моих родителей и Марго, разговор начинался всегда одной и той же фразой:

- Здравствуйте, товарищ!-, разносился по квартире левитанский бас,
- Позовите, пожалуйста, к телефону члена ВКП(б) с 1924 года товарища Иванова.
Если Иванова дома не оказывалось, то завершался разговор так:
- Тогда передайте ему, пожалуйста, что звонила товарищ по партии Евгения Самойловна.
Варьировались фамилии и, соответственно, партийный стаж – форма и интонации оставались неизменными. Как это действовало на абонента на другом конце провода, остается только догадываться, на мочевой же пузырь моей матери, все это действовало безотказно, заставляя ее, уписывающуюся от смеха тут же мчаться в туалет.
Внучка-колобок была студенткой Геологоразведывательного института. По пол-года нахордилась в экспедициях, и я помню ее с приросшим к спине рюкзаком.

Она вышла замуж и привела в нашу квартиру милого еврейского мальчика –тоже геолога. На что мой отец тут же сказал: « Геолог, геолог нашел говна осколок!». Я думаю, это была просто шут��а, а не констатация факта.
Молодые очень быстро обнаружили, что, по крайней мере половину года будут окружены не бескрайними полями и лесами нашей необъятной Родины, а ее чрезвычайно разношерстным населением. И в первую очередь старухой-бабкой, с прущим из нее еврейством, а также матерью-тещей, воспринявшей марксистко-ленинское учение не как догму, а как руководство к действию, следуя заветам великого вождя.

Геологи подумали и нашли совершенно гениальный выход из создавшегося трудного положения. Они выучили язык эсперанто, на котором и общались между собой, полностью игнорируя всю, окружающую их социальную среду.
Я не знаю, что больше повлияло на чрезвычайную плодовитость геологов: трудности общения на эсперанто или их романтическая профессия, связанная с длительным пребыванием на свежем воздухе. Но к моменту нашего отъезда из квартиры на эсперанто пытались щебетать еще три маленьких геолога.

 

Продолжение следует

 

Марина Прозорова
(США, Мэриленд)

Предыдущий рассказ Марины Прозоровой:

 

Об авторе и другие произведения Марины Прозоровой

 

Отзывы и комментарии направляйте на адрес редакции

Опубликовано в женском журнале Russian Woman Journal www.russianwomanjournal.com -  21 Ноября 2009

Рубрика:  Романтика и воспоминания

 

Уважаемые Гости Журнала!

Присылайте свои письма, отзывы, вопросы, и пожелания по адресу
 lana@russianwomanjournal.com

Bayerisches Dorf
Путешествия по Германии
Ольга Борн
Осенние будни баварской деревни

...погода в горах переменчива – сегодня с южной стороны Альп..


1000 нужных ссылок | Site map | Legal Disclaimer | Для авторов

Russian Woman Journal is owned and operated by The Legal Firm Ltd.  Company registration number 5324609